на главную         
Василий Суриков
Суриков Биография Картины Эскизы   Рисунки Хроно   Музеи М.Нестеров Гостевая
Статья Бенуа  Рогинская  Пикулева  Маковский  Островский  Н.Шер  Г.Чурак Ф.Волынский  Арт-сайты
Воспоминания  Волошин  Глаголь  Минченков  А.И.Суриков  Тепин  Репин Кончаловская  Ченцова

Ф.Волынский. Рассказ о Сурикове, третья страница и последняя

  
» Первая
» Вторая
» Третья
Старик-огородник   
«Мы пожимаем плечами на странные заблуждения, — писал об этой картине Стасов, — на напрасные, бесцельные мученичества, но не стоим уже на стороне этих хохочущих бояр и попов, не радуемся с ними... с жалостью смотрим на глумящихся мальчишек... Нам за них только жалко, печально и больно. Нет, мы симпатичным взором отыскиваем в картине уже другое: все эти поникшие головы, опущенные глаза, тихо и болезненно светящиеся... Люди сжатые и задавленные...— как во всем тут верно нарисована старая, скорбящая, угнетенная Русь!..» Все это сказано верно. Но, кроме того, нельзя не «расслышать» в картине еще и другую, более серьезную и, быть может, более важную ноту — ноту сочувствия, восхищения героизмом и духовной стойкостью человека.

Вглядитесь же в лицо мальчика, идущего рядом с розвальнями впереди княгини Урусовой. Дружок его в розовой рубахе по-детски бездумно, чуть ли не счастливо смеется. А он нет, он задумался, потрясенный увиденным. Пробившись сквозь толпу, он идет, не отрывая глаз от боярыни, единственный среди всех охваченный одним лишь желанием — понять... Это чистое детское лицо, эта неразрешившаяся улыбка сострадания, этот немой вопрос в широко раскрытых глазах как бы велит и нам задуматься, вглядеться, понять, рассудить... Мастерство, с каким написана эта картина, удивительно. Две глубокие борозды, вдавленные полозьями розвальней в снег, как бы ведут нас за собой, втягивая туда, в густую толпу, изображенную с необычайной правдивостью. Морозный воздух окутывает все сизой дымкой (будто от тысяч дыханий), чуть затуманивая дали. Вот особенность суриковской живописи: при всем разнообразии лиц, одежд, уборов — всех этих разноцветных бархатов, мехов, золотого шитья, шелков, дерюг, овчин и сукон, собранных на снегу, — в картине нет пестроты, наоборот: краски ее как бы слиты в один могучий цельный аккорд, в котором страстными нотами звучат исчерна-зеленое платье боярыни и синяя, как ночь, одежда молодой посадской женщины, скорбно склонившей голову, укутанную в золотисто-желтый платок.

Мы еще попытаемся вникнуть в то, как Суриков добивался этой особенной правдивости в цельности цвета, при которой само понятие «краска» словно бы перестает существовать. А пока хочу обратить ваше внимание на одну подробность, всегда восхищавшую меня. Чтобы сделать нас живыми свидетелями, более того — как бы участниками события, чтобы втянуть нас внутрь картины, в ее действие, и, наконец, чтобы оставить боярыню в центре ее, Суриков направляет ход действия от зрителя в глубину. При этом розвальни и фигура Морозовой заслоняют лошадь — мы видим лишь дугу, расписную упряжь и приподнятое копыто. Как же передать тут движение, играющее столь важную роль в самой сцене, в ее сущности, то движение, что должно и нас увлечь за собой? Взгляните на мальчика в дубленом полушубке, бегущего сбоку розвальней, слева, взмахивая непомерно длинными рукавами (тогда носили такие, отворачивая их при надобности во время работы: отсюда и выражение — «спустя рукава»). Его стремительный бег, его откинутый, облепленный снегом сапог, оставленные им следы на снегу — все это как бы вторит движению скорбного поезда среди застылой толпы, делая это движение ощутимым.

Провезя Морозову по московским улицам, ее отправили в Боровск и обрекли на голодную смерть. Вот как описывает Гаршин ее последние дни:
«В полном изнеможении она просила караульного стрельца:
— Очень изнемогла я от голода и хочу есть. Помилуй меня, дай мне калачика.
— Боюсь, госпожа.
— Ну, хлебца.
— Ну, принеси мне яблоко или огурчиков.
Стрелец не смел ничего дать ей.
— Если невозможно тебе это, то сотвори последнюю любовь: убогое тело мое покройте рогожей и положите меня подле сестры неразлучно».
Умирая, она попросила вымыть ей сорочку. В этом стрелец не мог ей отказать — пошел к реке и выстирал ей сорочку, «лицо свое слезами омывая».
Так окончилась драма загубленной мраком и дикостью женщины, ставшей для многих людей символом несокрушимой душевной стойкости, символом сопротивления насилию над личностью человека.

Зная все это, не с большим ли пониманием будем мы смотреть замечательную суриковскую картину?"


на первую страницу »

"Скорбные женские лица с лихорадочным блеском глаз, искушающие сладострастной девственностью, сумрачные лбы осужденных на смерть, лохмотья калек, бледные улыбки юродивых и сатанинский смех палачей, руки, проклинающие и поднятые для благословения и повисшие в бессильном отчаянии, взгляды, полные ненависти, страстной мольбы и страстного ужаса, - и всегда толпа, всегда смятенность толпы, то ждущей кровавых казней на тесных улицах древней Москвы, то вырастающей в варварское полчище на сибирских прибережьях, то воодушевленной подвигом на льдинах суворовских Альп - вот Суриков! Несомненно стихийный талант, прозревший темную сущность восточнославянской стихии: ее роковое, грозное начало."


Суриков


Василий Суриков, artsurikov.ru © 1848-2014. Все права защищены. Пишите письма: mail (собака) artsurikov.ru
Копирование или использование материалов - только с письменного разрешения Василия Сурикова


Rambler's Top100